Интервью с Дорой Насс: «Я помню, в каком восторге мы были в первые годы правления Гитлера»

В марте 2013 года в журнале The New Times я опубликовал материал «Страна заболела манией величия» — интервью с Дорой Насс, жительницей Берлина, которая видела, как возникала, крепла и была разрушена диктатура Гитлера. Когда Гитлер пришел к власти, Доре Насс (урожденной Петтин) было семь лет.

Она с подругами ходила на выступления фюрера, в десять лет вступила в «Союз немецких девушек», организованный национал-социалистами, а повзрослев, помогала осваивать оккупированные территории. Потом бежала от советских войск, и видела, как в Берлин входят танки.

Фрау Наас рассказывала, как в разрушенном Берлине ее и ее семью спас русский солдат Борис Абдулгужин, и как потом, в течении нескольких десятилетий она безуспешно разыскивала его, чтобы отблагодарить. Интервью прочитала внучка того самого солдата, и написала письмо фрау Насс, на которое вскоре получила ответ. The New Times опубликовал их переписку.

Я бы хотел, чтобы читатели ознакомились и с самим интервью.

«Я родилась в 1926 году недалеко от Потсдамерплац, а жила на Кенигетцерштрассе. Это улица находится рядом с Вильгельмштрассе, где были все министерства Третьего Рейха и резиденция самого Гитлера. Я часто прихожу туда, и вспоминаю, как все начиналось и чем все закончилось. И мне кажется, что это было не вчера, и даже не пять минут назад, а происходит прямо сейчас.

У меня очень плохое зрение и слух, но все, что случилось со мной, с нами, когда к власти пришел Гитлер, и во время войны, и в последние ее месяцы — я прекрасно вижу и слышу. А вот ваше лицо не могу ясно видеть, только отдельные фрагменты… Но ум мой пока работает. Надеюсь (смеется).

— Вы помните, как вы и ваши близкие реагировали, когда Гитлер пришел к власти?

— Знаете, что творилось в Германии до 1933 года? Хаос, кризис, безработица. На улицах бездомные. Многие голодали. Инфляция такая, что моя мама, чтобы купить хлеб, брала мешок денег. Не фигурально. А настоящий маленький мешок с ассигнациями. Нам казалось, что этот ужас никогда не кончится. И вдруг появляется человек, который останавливает падение Германии в пропасть.

Я очень хорошо помню, в каком мы были восторге в первые годы его правления. У людей появилась работа, были построены дороги, уходила бедность …

И сейчас, вспоминая наше восхищение, то, как мы все, и я с моими подругами и друзьями, славили нашего фюрера, как готовы были часами ждать его выступления, я бы хотела сказать вот что: нужно научиться распознавать зло, пока оно не стало непобедимым. У нас не получилось, и мы заплатили такую цену! И заставили заплатить других.

«Мы не могли представить, что война придет в Берлин»

Мой отец умер, когда мне было восемь месяцев. Моя мать была совершенно аполитична. У нашей семьи был ресторанчик в центре Берлина. Когда к нам в ресторан приходили офицеры СА, все обходили их стороной. Они вели себя как агрессивная банда, как пролетарии, которые получили власть и хотят отыграться за годы рабства. В нашей школе были не только нацисты, некоторые учителя не вступали в партию.

До 9 ноября 1938 года мы не чувствовали, насколько все серьезно. Но тем утром мы увидели, что в магазинах, которые принадлежали евреям, разбиты стекла. И везде надписи – «магазин еврея», «не покупай у евреев»… В то утро мы все поняли, что начинается что-то нехорошее. Но никто из нас не подозревал, каких масштабов преступления будут совершены.

Понимаете, сейчас так много средств, чтобы узнать, что на самом деле происходит. Тогда почти ни кого не было телефона, редко у кого было радио, о телевизоре и говорить нечего. А по радио выступал Гитлер и его министры. И в газетах – они же. Я читала газеты каждое утро, потому что они лежали для клиентов в нашем ресторане. Там ничего не писали о депортации и Холокосте.

А мои подруги даже газет не читали… Конечно, когда исчезали наши соседи, мы не могли этого не замечать, но нам объясняли, что они в трудовом лагере. Про лагеря смерти никто не говорил.

А если и говорили, то мы не верили… Лагерь, где умерщвляют людей? Не может быть. Мало ли каких кровавых и странных слухов не бывает на войне… Иностранные политики приезжали к нам, и никто не критиковал политику Гитлера. Все пожимали ему руку. Договаривались о сотрудничестве. Что было думать нам? Я не оправдываю немцев, я просто пытаюсь рассказать о том, что видела своими глазами.

В конце тридцатых я подрабатывала в гостинице, которая принадлежала военному довольно высокого чина. Он знал намного больше, чем обычный немец. И он ненавидел Гитлера. Мне кажется, все, кто были осведомлены о реальном положении дел в Германии, были против Гитлера. Мой шеф очень хорошо относился к евреям, которые останавливались в его гостинице. В те времена это уже был поступок.

— Вы видели выступления всех лидеров Третьего Рейха?

— Всех. А, например, Геббельс (смеется)… Мы называли его карлик с огромным ртом. Он был такой маленький, но как начинал говорить… Не остановишь!

— Вы со своими подругами говорили о войне?

(после паузы) Да, я о многом не думала, не понимала. Не хотела понимать. И сейчас, когда я слушаю записи с речами Гитлера – в каком-нибудь музее, например — я всегда думаю: «боже мой, как странно и страшно то, что он говорит, а ведь я, молодая, была среди тех, кто стоял под балконом его резиденции и кричал от восторга»…

А когда он долго не выходил к нам, мы начинали скандировать: «Не уйдем, пока не увидим фюрера! Не уйдем, пока не увидим фюрера!» Вы считаете, что вы тоже в свое время не использовали ум? В 1939 году у нас не было понимания, какую войну мы развязываем. И даже потом, когда появились первые беженцы, мы особенно не предавались размышлениям — что все это значит и куда приведет.

Мы должны были их накормить, одеть и дать кров. И конечно мы совершенно не могли себе представить, что война придет в Берлин… Что я могу сказать? Большинство людей сейчас не использует ум, так же было и раньше.

Сейчас я не могу в это поверить. Очень трудно молодому человеку сопротивляться общему потоку, думать, что все это значит, пытаться предугадать — к чему это может привести? В десять лет я, как и тысячи других моих сверстниц, вступила в «Союз немецких девушек», который был создан национал-социалистами.

Мы устраивали вечеринки, вместе ухаживали за стариками, путешествовали, выезжали вместе на природу, у нас были совместные праздники. День летнего солнцестояния, например. Костры, песни, совместный труд на благо великой Германии… Словом, мы были организованы по тому же принципу, что и пионеры в Советском союзе.

В моем классе учились девочки и мальчики, чьи родители были коммунистами или социал-демократами. Они запрещали своим детям принимать участие в нацистских праздниках. А мой брат был в Гитлерюнгенд маленьким боссом. И он говорил: если кто-то хочет в нашу организацию, пожалуйста, если нет — мы не будем заставлять.

Но были и другие маленькие фюреры, которые говорили — кто не с нами, тот против нас. И были настроены очень агрессивно к тем, кто отказывался принимать участие в общем деле.

«Пасторы проповедовали в церкви в нацисткой униформе»

Моя подруга Хельга жила на Вильгельмштрасе. По этой улице часто ездил автомобиль Гитлера в сопровождении пяти машин. И однажды ее игрушка попала под колеса автомобиля фюрера. Он приказал остановиться, дал ей подойти и достать игрушку из-под колес, а сам вышел из машины и погладил ее по голове. Хельга до сих пор эту историю рассказывает, я бы сказала, не без трепета (смеется).

В здании министерства воздушного транспорта, которым руководил Геринг, для него был построен спортзал. И моя подруга, которая была знакома с кем-то из министерства, могла спокойно ходить в личный спортзал Геринга. И ее пропускали, и никто ее обыскивал, никто не проверял ее сумку. Нам казалось, что все мы — большая семья. И так и было. Нельзя делать вид, что всего этого не было.

А потом началось сумасшествие — манией величия заболела целая страна. И это стало началом нашей катастрофы. И когда на вокзал приезжали дружественные Германии политики, мы бегали их встречать.

Помню, как встречали Муссолини, когда он приезжал… А как же? Разве можно было пропустить приезд дуче? Вам это трудно понять, но у каждого времени свои герои, свои заблуждения и свои мифы.

Сейчас я мудрее, я могу сказать, что была неправа, что должна была думать глубже, но тогда? В такой атмосфере всеобщего возбуждения и убежденности разум перестает играть роль. Кстати, когда был подписан пакт Молотов-Рибентропп, мы были уверены, что СССР — нам не враг.

— Вы в 1941 году не ожидали, что будет война?

— Мы, скорее, не ожидали, что война начнется так скоро. Ведь вся риторика фюрера и его министров сводилась к тому, что немцам необходимы земли на востоке. И каждый день, по радио, из газет, из выступлений – все говорило о нашем величии… Великая Германия, великая Германия, великая Германия… И как много этой великой Германии не хватает!

У обычного человека такая же логика: у моего соседа Мерседес, а у меня только Фольксваген. Хочу тоже, я ведь лучше соседа. Потом хочу еще и еще, больше и больше… И как-то все это не противоречило тому, что большинство из нас были верующими… Около моего дома была церковь, но наш священник никогда не говорил про партию и про Гитлера. Он даже не был в партии.

Однако я слышала, что в некоторых других приходах пасторы выступают прямо в униформе! И говорят с амвона почти тоже самое, что говорит сам фюрер! Это были совсем фанатичные пасторы-нацисты. Видите, все могло сосуществовать — и священники, который кричали с амвона «Хайль Гитлер!», и такие, которые ничего не говорили о нем в своих проповедях.

Были и пасторы, которые боролись с нацизмом. Их отправляли в лагеря.

В нашей школе ни один учитель не ходил в униформе. Были учителя, которые не вступали в партию, и никто их за это не притеснял. Я знаю, что в других школах надо было говорить «Хайль Гитлер». В моей такого не было.

— В учебниках, по которым вы учились, писали о том, что немецкая раса – высшая?

— Сейчас я покажу вам мой школьный учебник (достает с книжной полки школьный учебник 1936 года). Я все храню – мои учебники, учебники дочери, вещи покойного мужа — я люблю не только историю страны, но и маленькую, частную, мою историю.

Вот когда русские в 1948 году закрыли Западный Берлин, американские самолеты сбрасывали нам еду – я сохранила вот этот мешок (показывает синий мешок с надписями на английском). А вот билет на поезд из Гданьска в Берлин в начале 1945 года… Да… Что я искала? Вот! Смотрите – учебник 1936 года издания. Мне десять лет. Прочитайте один из текстов. Пожалуйста, вслух.

«Der fuhrer kommt» (пришествие фюрера)

«Сегодня на самолете к нам прилетит Адольф Гитлер. Маленький Райнхольд очень хочет его видеть. Он просит папу и маму пойти с ним встречать фюрера. Они вместе идут пешком. А на аэродроме уже собралось множество людей. И все пропускают малыша Райнхольда: «Ты маленький — иди вперед, ты должен видеть фюрера!» Самолет с Гитлером показался вдалеке.

Играет музыка, все замирают в восхищении, и вот самолет приземлился, и все приветствуют фюрера! Маленький Райхнольд в восторге кричит: «Он прилетел! Прилетел! Хайль Гитлер!» Не выдержав восторга, Райнгольд бежит к фюреру. Тот замечает малыша, улыбается, берет за руку и говорит: «Как хорошо, что ты пришел!» Райнгольд счастлив. Он этого никогда не забудет».

Да, так нас учили. Сейчас мне и смешно, и горько это читать, но тогда эти тексты казались мне совершенно нормальными. У нас в школе была карта, и мы могли видеть, как наши войска приближаются к Москве. Каждый день карта менялась – мы побеждали. Мы всем классом ходили на антисемитские фильмы, на «Еврея Зюсса», например.

В этом кино доказывали, что евреи жадные, опасные, что от них одно зло, что надо освободить от них наши города как можно скорее. Пропаганда — страшная сила. Самая страшная. Вот я не так давно познакомилась с женщиной моего возраста. Она всю жизнь прожила в ГДР. У нее столько стереотипов по поводу западных немцев! Она такое про нас говорит и думает (смеется).

И только познакомившись со мной, она начала понимать, что западные немцы – такие же люди, не самые жадные и заносчивые, а просто – люди. А сколько лет прошло после объединения? И мы ведь принадлежим к одному народу, но даже в этом случае предрассудки, внушенные пропагандой, так живучи. Сейчас я не могу понять, как можно разделять людей по национальному признаку.

Я старый человек, и мне теперь кажется, что все так просто: если у кого то чего-то много, он должен этим поделиться; что нельзя презирать или даже недолюбливать человека за то, что он другой нации… Но я не буду делать вам доклад о морали (смеется). Я в молодости столько раз слышала, что славянская раса — низшая раса… Как можно было в это верить?

— Вы верили?

— Когда тебе каждый день лидеры страны говорят одно и тоже, а ты подросток… Да, верила. Я не знала ни одного славянина, поляка или русского. А в 1942 году я поехала – добровольно! – из Берлина работать в маленькую польскую деревню.

Работали мы все без зарплаты и очень много. Работали – на страну. Для народа. Вам трудно, наверное, это понять, но для нас очень много значили слова «общее дело», «польза, которую ты приносишь Германии».

— Вы жили на оккупированной территории?

— Да. Поляков оттуда выселили, и приехали немцы – которые жили до этого на Украине. Моих звали Эмма и Эмиль, очень хорошие люди. Добрая семья. По-немецки говорили так же хорошо, как и по-русски. Там я прожила три года.

Хотя в 1944 году уже стало очевидно, что мы проигрываем войну, все равно, в той деревне я себя чувствовала себя очень хорошо, потому что приносила пользу стране и жила среди хороших людей.

— Вас не смущало, что из этой деревни выгнали людей, которые раньше там жили?

— Я не думала об этом. Сейчас, наверное, это сложно, даже невозможно понять, и знаете, когда вы так прямо меня спрашиваете, даже я это не очень понимаю…

«Ни мы, ни машинист не знали, куда идет наш поезд»

В январе 1945 года у меня начался приступ аппендицита. Болезнь, конечно, нашла время! (смеется) Мне повезло, что меня отправили в больницу и прооперировали. Уже начинался хаос, наши войска оставляли Польшу, и потому то, что мне оказали медпомощь — чудо. После операции я пролежала три дня.

Нас, больных, эвакуировали. Мы не знали, куда идет наш поезд. Понимали лишь направление — мы едем на Запад, подальше от Востока, мы бежим от русских. Иногда поезд останавливался, и мы не знали — поедет ли он дальше? Мы были так счастливы, когда он снова трогался… И машинист тоже не знал, куда его направят, какой город сможет принять наш поезд, какой станет конечным пунктом…

Наши товарищи умирали, и мы их просто выбрасывали из поезда. А что было делать? Если бы у меня в поезде потребовали документы — последствия могли бы быть ужасными. Меня могли спросить, почему я не там, куда послала меня Родина? Почему не на ферме? Кто меня отпустил? Какая разница, что я болею? Тогда был такой страх и хаос, что меня могли расстрелять. Но я хотела домой.

Только домой. К маме. Наконец поезд остановился недалеко от Берлина в городе Укермюнде (UCKERMÜNDE). И там я сошла. Незнакомая женщина, медсестра, видя, в каком я положении — с незажившими еще швами, с почти открытой раной, которая постоянно болела — купила мне билет до Берлина. И я встретилась с мамой. И через месяц я, все еще больная, пошла в Берлине устраиваться на работу.

Так силен был страх! И вместе с ним — воспитание: я не могла бросить свою Германию и свой Берлин в такой момент. Вам странно слышать это — и про веру, и про страх, но я вас уверяю, если бы меня услышал русский человек моего возраста, он бы прекрасно понял, о чем я говорю…

Я работала в трамвайном парке до 21 апреля 1945 года. В тот день Берлин стали так страшно обстреливать, как не обстреливали никогда. И я, снова не спросив ни у кого разрешения, сбежала.

На улицах было разбросано оружие, горели танки, кричали раненные, лежали трупы, город начинал умирать, и я не верила, что иду по своему Берлину… это было совсем другое, ужасное место… это был сон, страшный сон… Я ни к кому не подошла, я никому не помогла, я как заколдованная шла туда, где был мой дом…

А 28 апреля моя мама, я и дедушка спустились в бункер – потому что Берлин начала захватывать советская армия. Моя мама взяла с собой только одну вещь – маленькую чашку. И она до своей смерти пила только из этой надтреснутой, потускневшей чашки.Я, уходя из дома, взяла с собой мою любимую кожаная сумку. На мне были часы и кольцо – и это все, что осталось у меня от прошлой жизни.

И вот мы спустились в бункер. Там шагу нельзя было ступить — кругом люди, туалеты не работают, ужасная вонь… Ни у кого нет ни еды, ни воды… И вдруг среди нас, голодных и напуганных, проносится слух: части немецкой армии заняли позиции на севере Берлина, и начинают отвоевывать наш город! И у всех загорелась такая надежда! Мы решили во что бы то ни стало прорваться к нашей армии.

Так же поступили и многие другие – те, кто поверил в этот слух. Представляете? Было очевидно, что мы проиграли войну, но мы все равно поверили, что еще возможна победа… И мы вместе с дедушкой, которого поддерживали с двух сторон, пошли через метро на север Берлина. Но шли мы недолго – вскоре оказалось, что метро затоплено. Там было по колено воды.

Мы стояли втроем – а вокруг тьма и вода. Наверху – русские танки. И мы решили не идти никуда, а просто спрятаться под платформой. Мокрые, мы лежали там и просто ждали. Скоро мы перестали понимать, день сейчас или ночь, не говоря уже о том, какое число. Слышали, как над нами едет бронетехника, как кричат люди, стреляют друг в друга, как рвутся снаряды. И вдруг – тишина.

В одно мгновение все смолкло. Я захотела пойти наверх, но мама была категорически против. Мне долго пришлось ее убеждать. И 2 мая 1945 года я снова увидела свет солнца. 3 мая Берлин капитулировал.

Когда я увидела развалины, я не могла поверить, что это – мой Берлин. Мне снова показалось, что это сон, и я вот-вот проснусь… Я спустилась к маме и дедушке, и сказала, что мы должны идти искать наш дом. Когда пришли к тому месту, где раньше стоял наш дом, мы увидели руины. Тогда мы стали искать просто крышу над головой, и поселились в полуразрушенном доме.

Устроившись там кое-как, мы вышли из дома и сели на траву. И вдруг мы заметили вдалеке повозку. Сомнений не было: это русские солдаты. Я, конечно, ужасно испугалась, когда повозка остановилась, и в нашу сторону пошел советский солдат. И вдруг он заговорил по-немецки! На очень хорошем немецком языке! Так для меня начался мир.

Он сел рядом с нами, и мы говорили очень долго. Он рассказал мне о своей семье, я ему – о своей. И мы оба были так рады, что больше нет войны! Не было ненависти, даже не было страха перед русским солдатом. Я подарила ему свою фотографию, и он мне подарил свою. На фотографии был написан его почтовый фронтовой номер.

Три дня он жил с нами. И повесил на доме, где мы жили, небольшое объявление: «занято танкистами». Так он спас нам жилье, а может быть, и жизнь. Потому что нас бы выгнали из пригодного для жизни дома, и совершенно неизвестно, что было бы с нами дальше. Встречу с ним я вспоминаю как чудо. Он оказался человеком в бесчеловечное время.

Я хочу подчеркнуть: не было никакого романа. Об этом даже думать было невозможно в той ситуации. Какой роман! Мы должны были просто выжить. Конечно, встречались мне и другие советские солдаты… Например, ко мне вдруг подошел мужчина в военной форме, резко вырвал у меня сумку из рук, бросил на землю, и тут же, прямо при мне, помочился на нее.

До нас доходили слухи, что делают советские солдаты с немецкими женщинами, и мы очень их боялись. Потом мы узнали, что делали наши войска на территории СССР… И моя встреча с Борисом, и то, как он себя повел – это чудо. А 9 мая 1945 года Борис больше не вернулся к нам.

Потом я много десятилетий искала Бориса, я хотела сказать ему спасибо за поступок, который он совершил. Я писала везде – в ваше правительство, в Кремль, генеральному секретарю, и неизменно получала или молчание или отказ.

После прихода к власти Горбачева я почувствовала, что у меня появился шанс узнать, жив ли Борис, и если да, то узнать, где он живет, и что с ним стало, и быть может, даже встретиться с ним!… Но и при Горбачеве мне снова и снова приходил один и тот же ответ: русская армия не открывает своих архивов.

Только в 2010 году немецкая журналистка провела расследование и узнала, что Борис умер в 1984 году, в башкирском селе, в котором прожил всю жизнь… Так мы с ним и не увиделись… Журналистка встретилась с его детьми, которые сейчас уже взрослые, и они сказали, что он рассказывал о встрече со мной, и говорил детям – учите немецкий.

Сейчас в России, я читала, поднимается национализм, да? Это так странно… И я читала, что у вас все меньше и меньше свободы, что на телевидении — пропаганда… Я так хочу, чтобы наши ошибки не повторил народ, который освободил нас. Ведь я воспринимаю вашу победу 1945 года как освобождение. Вы тогда освободили немцев.

У нас не уважают наших ветеранов, а у вас, как я понимаю, очень ценят ваших. Это так правильно!

И сейчас, когда я читаю о России, создается впечатление, что государство очень плохое, а люди очень хорошие… Как это говорится? Мутерхен руссланд (с акцентом, на русском) «матушка Россия», да?… Эти слова я знаю от моего брата – он вернулся из русского плена в 1947 году. Он говорил, что в России с ним обращались по-человечески, что его даже лечили, хотя могли этого не делать.

Но им занимались, тратили на пленного время и лекарства, и он был всегда за это благодарен. Он пошел на фронт совсем молодым человеком – им, как и многими другими юношами, воспользовались политики. Но потом он понял, что вина немцев — огромна. Мы развязали самую страшную войну и ответственны за нее. Здесь не может быть иных мнений.

— Разве сразу пришло осознание «немецкой вины», вины целого народа? Насколько мне известно, эта идея долго встречала сопротивление в немецком обществе.

— Я не могу сказать обо всем народе… Но я часто думала – как же это стало возможным? Почему это произошло? И могли ли мы это остановить? И что может сделать один человек, если он знает правду, если он понимает, в какой кошмар все так бодро шагают?

И еще я спрашиваю себя — почему нам позволили обрести такую мощь? Неужели по риторике, по обещаниям, проклятиям и призывам наших лидеров было непонятно, к чему все идет? И даже когда была аннексирована часть Чехии – Судеты — мир молчал. Все думали, что беда их не коснется. А коснулась беда – всех.

Я помню Олимпиаду 1936 года — никто ведь не сказал ни слова против Гитлера, и международные спортивные делегации, которые шли по стадиону, приветствовали Гитлера нацистским приветствием. Никто не знал тогда, чем все кончится, даже политики…

А сейчас – сейчас я просто благодарна за каждый день. Это подарок. Я каждый день благодарю Бога, что жива, и что прожила такую жизнь, которую он дал мне. Благодарю за то, что встретила мужа, родила сына… Мы с мужем переехали в квартиру, где мы сейчас с вами разговариваем, в пятидесятых годах. После тесных, полуразрушенных домов, где мы жили, это было счастье! Две комнаты!

Отдельные ванна и туалет! Это был дворец! Видите на стене фотографию? Это мой муж. Здесь он уже старый. Мы сидим с ним в кафе Вене – он смеется надо мной – «Дора, снова ты меня снимаешь». Это моя любимая фотография. Здесь он счастлив. В руках у него сигарета, я ем мороженое, и день такой солнечный…

И каждый вечер, проходя мимо этой фотографии, я говорю ему «Спокойной ночи, Франц!» А когда просыпаюсь – «Доброе утро!» Видите, я приклеила на рамку высказывание Альберта Швейцера: «Единственный след, который мы можем оставить в этой жизни – это след любви».

И это невероятно, что ко мне приехал журналист из России, и мы разговариваем, и я пытаюсь вам объяснить, что я чувствовала, и что чувствовали другие немцы, когда были безумны и побеждали, и потом, когда наша страна была разрушена вашими войсками, и как меня и мою семью спас русский солдат Борис.

Я думаю – что бы я сегодня написала в свой дневник, если бы могла видеть? Что сегодня произошло чудо.

Перевод Кати Колльманн

Ранее Hyzer писал о том, как Гитлер дружил с еврейской девочкой: Её даже называли дочкой фюрера, но что важно, так это формат общения после того, как «всплыли» еврейские корни девченки